Кто такие дети лейтенанта шмидта

Лейтенант Шмидт и его «дети»

Пётр Петрович
Шмидт-младший
(1867—1906)

Жизненный путь его был предопределён с пелёнок: несколько поколений мужчин семейства Шмидтов служили в русском флоте. Отец Петра Петровича, тоже Пётр Петрович Шмидт, был героем обороны Севастополя, сражался на Малаховом кургане и там же познакомился со своей будущей женой, девушкой из хорошего дворянского рода (княжеской семьи Сквирских), приехавшей в осаждённый Севастополь для работы в госпиталях. Пётр Шмидт-старший сделал блестящую карьеру, достигнув чина контр-адмирала, и единственный сын, родившийся после пяти дочерей, просто обязан был продолжить семейную традицию. Потому по окончании гимназии в 1880 г. Шмидт-младший поступил сначала в Морской кадетский корпус, а потом в Морское училище, из которого в 1887 г. он был выпущен мичманом.

Молодой человек отличался большими способностями в учёбе, хотя и был странноват — слишком нервный, склонный к переживаниям. Но корпусное и училищное начальство на его странности закрывало глаза, считая их издержками молодости. Впервые по-настоящему Пётр Петрович удивил всех, женившись в 1888 г. на проститутке Доминике, которую до того он, случалось, с товарищами по училищу нанимал для услуг. Тогда это было модно среди либерального студенчества: жениться на падшей женщине и развивать её личность. Впрочем, более подробно об этом явлении рассказано у А.И.Куприна в его «Яме». Однако для офицера военно-морского флота это было неприлично: он вводил «падшую» женщину в круг жён, дочерей и сестёр офицеров, принуждал общаться с ней, а среди его знакомых могли быть её прежние клиенты. Петра проклял отец, который умер вскоре после его женитьбы, порвали с ним отношения многие товарищи, но он считал себя выше всех этих «условностей» и этими потерями не огорчился.

Несмотря на то, что поступок мичмана Шмидта противоречил правилам офицерской чести, от начальства взысканий не последовало и даже объяснений от него не потребовали: за мичманом высилась фигура его дядюшки, Владимира Петровича Шмидта, старшего флагмана Балтийского флота. Собственно, большее наказание, чем он сам себе устроил этой женитьбой, было трудно придумать: революционные мифотворцы, умалчивая о подробностях, непременно отмечали, что «семейная жизнь у Шмидта не сложилась». Во всём винили его супругу, хотя, как говорят в таких случаях украинцы, «бачили очи, шо куповалы». Однако, скорее всего, «доброжелатели» несправедливы к этой женщине, Доминике Гавриловне Павловой, — жизнь с таким «извилистым» человеком, как Пётр Шмидт, тоже, наверное, сахаром не была.

Через год после свадьбы, в 1889 г. Доминика Гавриловна родила Петру Петровичу сына, которого назвали Евгением. Вскоре после этого радостного события мичман снова крупно начудил: явившись на приём к командующему Черноморским флотом адмиралу Кулагину, закатил в его кабинете настоящую истерику — «находясь в крайне возбуждённом состоянии, говорил самые несуразные вещи». Прямиком из штаба мичман был препровождён в морской госпиталь, где его продержали две недели. Врачи посоветовали Доминике Гавриловне везти Петра Петровича в Москву и показать хорошим психиатрам. Благодаря мощным связям флотского семейного клана, неприятное дело замяли — взяв годичный отпуск «для поправки здоровья», Шмидт с женой и сыном поехал в Москву, где лёг в клинику известного психиатра Савей-Могилевича.

Болезнь его выражалась в неожиданных приступах раздражительности, переходящих в ярость, за которой следовала истерика с судорогами и катанием по полу. Зрелище это было настолько жуткое, что маленький Евгений, ставший свидетелем внезапного приступа отца, так испугался, что остался заикой на всю жизнь.

Пётр Петрович
Шмидт,
отец лейтенанта-
революционера

Рапорт об отставке ему всё же пришлось подать, но, не найдя себе дела на суше, через несколько лет Шмидт запросился обратно во флот. Протекция дяди помогла, его опять приняли на службу, определив на канонерскую лодку «Бобр», входившую в состав Сибирской флотилии на Дальнем Востоке. Семья поехала за ним, но жена вернулась к прежним привычкам, открыто изменяя Петру Петровичу. Тяготы ли морской службы, семейные ли неурядицы, другие какие-нибудь причины, а может быть, всё вместе взятое угнетающе подействовало на психику Шмидта. Через некоторое время у него произошло очередное обострение нервной болезни, которое настигло мичмана во время заграничного похода. Он оказался в морском лазарете японского порта Нагасаки, где для его осмотра собрался консилиум врачей эскадры. По рекомендации врачей Шмидта списали в запас.

После второй отставки, опять же с помощью семейных связей, Пётр Петрович устроился сначала в «Добровольческий флот», но ушёл оттуда в общество «Пароходство и торговля», став капитаном парохода «Диана», который занимался перевозкой грузов по Чёрному морю. Жена осталась с ним, но семья фактически развалилась — за Доминикой волочился шлейф скандальных слухов. От «неприятных фактов» Пётр Петрович спасался в море: дома почти не бывал, большую часть года проводя в плавании. Он закрутил эпистолярный роман со случайной попутчицей, с которой познакомился в поезде. Проговорив в пути несколько часов, при прощании они обменялись адресами, и Шмидт завалил её письмами. Почти безвылазно живя в капитанской каюте на «Диане», он считал эту даму «своей гражданской женой» — плоды богатого воображения вполне заменили ему реальность.

С началом русско-японской войны, после гибели многих офицеров в сражениях на Дальнем Востоке, из запаса призвали всех годных к службе. Шмидт получил чин лейтенанта и был переведён на Балтийский флот, где как раз формировалась эскадра вице-адмирала З.П.Рожественского, готовившаяся к переходу на тихоокеанский театр военных действий. Он был назначен старшим офицером угольного транспорта «Иртыш». Эта должность «судового дракона» была совсем не для Петра Петровича: в обязанности старшего офицера входило поддержание строгой дисциплины на военном судне, а лейтенант не желал «подтягивать гайки» — у себя на «Диане» он любил покурить с матросами на шканцах, читал им книжки, а они его звали «Петро».

Капитан «Иртыша» считал, что старший офицер-либерал разлагает дисциплину на судне и просто мечтал избавиться от этого чудака, свалившегося ему на голову перед океанским походом.

Масла в огонь подлила авария во время выхода «Иртыша» в море: случилась она во время вахты Шмидта. И хотя его действия в сложной обстановке фактически спасли корабль, по старинной флотской традиции «крайним» сделали вахтенного офицера — по рапорту капитана командующий эскадрой посадил лейтенанта под арест. Впоследствии его неоднократно подвергали взысканиям, конфликт с капитаном разгорался всё больше и больше, а кончилось дело тем, что на стоянке в Порт-Саиде, у входа в Суэцкий канал, лейтенанта Шмидта «по болезни» списали с «Иртыша» и отправили в Россию.

Вид на Севастополь. Начало XX в.

Однако дядя помог и на этот раз: Петра Петровича перевели на Черноморский флот и послали служить на миноносец, стоявший в Измаиле.

Когда на юге России закипели бурные события Первой русской революции, Шмидт стал необычайно политически активен. Вскоре за участие в антиправительственных митингах, проходивших в Севастополе, он попал под арест. Лейтенанта скоро выпустили, однако с флота выгнали окончательно, на этот раз дядино заступничество помочь ему не могло.

В севастопольских береговых казармах и на судах зрела матросская «буза»: после обнародования в октябре 1905 г. царского манифеста о даровании свобод нижние чины потребовали разъяснений, а им сказали, что на них это не распространяется.

Всем даровали права и свободы, а у входа на севастопольский приморский бульвар продолжала красоваться позорная, унижающая человеческое достоинство табличка: «Вход с собаками и нижним чинам воспрещён». К тому же задерживали увольнение в запас выслуживших сроки, а также мобилизованных во время войны, у которых семьи бедствовали, т.к. с окончанием боевых действий им перестали выплачивать пособия за призванных кормильцев.

На стихийных собраниях нижних чинов решено было выступить с требованиями, для выработки которых должны были сойтись выборные от команд и экипажей. Депутация представителей команды крейсера «Очаков», съехав на берег для участия в этом собрании, по пути зашла спросить совета у Шмидта, который позиционировал себя весьма туманно, называясь «социалистом вне партий». Ознакомившись с требованиями «очаковцев», Пётр Петрович посоветовал им не размениваться на мелочёвку: матросы хотели добиваться улучшения быта, условий службы, увеличения выплат, он же порекомендовал им выдвинуть политические требования.

Когда матросы ушли, Шмидт стал спешно собираться: облачился в неположенную ему форму капитана второго ранга, взял извозчика и поехал к пристани, где отыскал катер крейсера «Очаков», на котором прибыли к берегу депутаты. Сказав, что он собранием команд назначен капитаном крейсера, Шмидт приказал вахтенным доставить его на «Очаков». Действовал он почти наверняка: заходившие к нему представители команды рассказали, что после того как матросы стали саботировать исполнение приказов, офицеры в полном составе покинули крейсер. Прибыв на «Очаков», Шмидт собрал команду на шканцах и заявил, что он по просьбе их товарищей-депутатов принял на себя командование всем Черноморским флотом, о чём приказал известить срочной телеграммой государя императора, что и было исполнено.

Крейсер «Очаков»

«Очаков» был новейшим крейсером и долго стоял на «доводке» в заводе, его команда, собранная из разных экипажей, тесно общаясь с рабочими и растворёнными среди них агитаторами революционных партий, оказалась основательно распропагандирована. Поэтому, соблазнившись решительным настроем нежданно объявившегося революционного вождя, слепо пошла за Шмидтом.

Сначала лейтенанту сопутствовал успех. По его приказу вооружённые группы матросов с «Очакова» захватили несколько портовых буксиров, на которых стали объезжать стоявшие на якорях суда в Севастопольской бухте. Используя фактор неожиданности и, застав врасплох офицеров на нескольких кораблях, они захватили их и свезли на «Очаков».

Пленённых офицеров объявили заложниками, и Шмидт грозился вешать их, начав с самого старшего по званию, если командование флотом и севастопольской крепостью предпримет враждебные действия по отношению к восставшим. То же самое лейтенант сулил, если не будут исполнены его требования: он желал, чтобы из Севастополя и из Крыма вообще вывели казачьи части, а также те армейские подразделения, которые остались верны присяге. Пётр Петрович был уверен, что его поддержит весь флот, солдаты и рабочие на берегу, а потому, выступая перед заложниками, он развивал дальнейшие планы, роившиеся в его голове.

После захвата Севастополя с его складами и арсеналами Шмидт планировал поход к Перекопу, где задумал выстроить артиллерийские батареи, чтобы, перекрыв ими дорогу в Крым, отделить полуостров от России. Потом он намеревался двинуть флот на Одессу, высадить десант и вместе с революционными комитетами, которые организовали бы выступление рабочих, взять власть в Одессе, а потом в Николаеве и Херсоне. В результате этой революционной маниловщины у Шмидта образовалась бы «Южнорусская социалистическая республика», во главе которой он видел самого себя. Но планы лейтенанта рухнули уже на следующий день: флот не восстал, с берега подмоги не было, там творилось что-то странное.

Сын Шмидта, Евгений, которому тогда уже шёл 16 год, прибыл на «Очаков» спустя сутки, после того как папаша объявил себя командующим. Когда начался обстрел мятежного крейсера, они оба прыгнули за борт и вплавь добрались до одного из миноносцев, присоединившихся к восстанию, на котором попытались вырваться из севастопольской гавани. Под угрозой артиллерийского расстрела миноносец был остановлен, на него высадили досмотровую команду, которая в носовом отсеке нашла Петра Петровича и Евгения Петровича Шмидтов. Вскоре после этого Евгения отпустили, и под суд он не пошёл, но и на него пал отблеск революционной славы отца.

Набережная имени лейтенанта Шмидта
в Петербурге

В многочисленных газетных публикациях о севастопольских событиях непременно упоминали и о нём, но т.к. до той поры молодой человек был совершенно никому не известен и взять точных сведений было неоткуда, газетчики возраст «мальчика» указывали разный, а имя не упоминали вовсе. Чаще всего о нём писали именно как о «сыне лейтенанта Шмидта».

Между тем революционные события продолжали кипеть в стране, и очень скоро после казни лейтенанта в 1906 г. на митингах различных партий стали появляться молодые люди, которых представляли как «сыновей лейтенанта Шмидта». От имени «погибшего за свободу» отца они призывали мстить, бороться с царским режимом или оказывать посильную помощь революционерам, жертвуя устроителям митинга, кто сколько может. Под «сыновей лейтенанта» революционеры делали хорошие сборы, но т.к. партий было много и каждый хотел воспользоваться случаем, то «сыновей» развелось совершенно неприличное количество, и дело дошло до того, что стали попадаться даже «дочери лейтенанта».

Газетная заметка,
извещающая о расстреле
П.П.Шмидта

Газеты, что ни день, писали о поимке очередного «молодого человека, называвшего себя сыном лейтенанта Шмидта», и эта газетная формула буквально навязла в зубах у обывателя.

Процветание промысла «детей лейтенанта Шмидта» продолжалось до 1907 г. а потом дело это вместе со спадом революционных настроений сошло на нет. В советское время деятельность «детей лейтенанта» вполне могла возродиться именно во второй половине 1920-х гг. точно совпадая с хронологией романа Ильфа и Петрова. Как мы помним, «Сухаревская конвенция» по инициативе Балаганова была заключена весной 1928 г. а тремя годами ранее отмечали двадцатую годовщину Первой русской революции. При подготовке праздника ветераны партии, к своему немалому огорчению, обнаружили, что большинство населения страны совершенно не помнит или вовсе не знает героев, погибших на баррикадах 1905 г. — слишком много событий произошло за эти двадцать лет.

Партийная пресса ударила в колокола, имена некоторых революционеров были спешно извлечены из мрака забвения: о них написали массу воспоминаний, им установили памятники, их именами называли всё, что хоть как-нибудь было связано с ними, а если не было поводов, называли просто так.

Пётр Петрович Шмидт в этом отношении настоящий рекордсмен — его посмертная слава перешла все разумные границы возвеличивания.

Смутная память о том, что у него был сын, вполне могла прокормить не одну сотню жуликов, гастролирующих по Стране Советов с былинными рассказами о «незабвенном герое-отце».

«Поди ему не дай, что просит, а он накатает жалобу в партийную инстанцию, и потом пришьют политическую близорукость», — примерно так рассуждали советские бюрократы «на местах», снабжая «сыновей» всем необходимым. Люди они были служилые, в стране царила безработица, и вылетать с тёплого местечка по такому дурацкому поводу никому не хотелось. К тому же, отдавали они не своё, а казённое, так что могли и «себя не забыть», списав на подачку великовозрастному чаду «очаковского героя» много больше, чем на самом деле ему перепадало.

В этом, собственно, и заключался секрет процветания «сыновей лейтенанта Шмидта». Правда, занятие это было довольно рискованным: настоящий сын лейтенанта Евгений Петрович Шмидт после революции эмигрировал и жил в Праге, где написал большую книгу о своём отце. В случае провала невезучему «сыну» могли «пришить политическую статью». Но аферисты, скорее всего, полагали, что никакого «сына лейтенанта Шмидта» нет и не было вовсе, а всё это так — игра словами, удобный повод для мошенничества.



кто такие дети лейтенанта шмидта:Лейтенант Шмидт и его «дети» Пётр Петрович Шмидт-младший (1867—1906) Жизненный путь его был предопределён с пелёнок: несколько поколений мужчин семейства Шмидтов служили в русском флоте. Отец